Привет, мои дорогие. Сегодня рубрика «Психологи без купюр». Ровно год назад умер мой папа, и сегодня меня накрыл синдром годовщины — тот самый день, когда календарь бьет под дых, а из глаз ни с того ни с сего катятся слезы. Я очень скучаю.
А еще я уже год работаю... археологом. Папа оставил мне в наследство не виллу, а несколько тонн чистейшего, эталонного хлама. Наш профессорский термин «хординг» (иначе синдром Плюшкина) папа переводил очень просто: «Не выбрасывай, это на дачу!».
И если в квартире были просто «цветочки» из трехсот баночек от сметаны и тридцати строительных перчаток только на левую руку, то на дачном участке меня ждал настоящий "райский уголок имени Плюшкина".
Там, среди малины, гордо высились оконные рамы (видимо, папа планировал теплицу размером с Версаль), рулоны дырявого линолеума и сломанный холодильник «Мир», в котором бережно зимовали сорок мотков ржавой проволоки разной степени запутанности.
Весь этот год каждые выходные я превращаюсь из элегантного психотерапевта в "повелительницу металлолома". Я нанимаю грузовики, торгуюсь с местными металлистами и пытаюсь распустить этот филиал ВДНХ под названием «А вдруг пригодится?».
Это дико тяжело, но местами очень смешно. Каждый раз, замахиваясь над мусорным баком, я слышу папин голос: «Ты с ума сошла? Из этого таза выйдет отличная кормушка для котов!».
Понимаю ли я как психолог, почему он всё это копил? Конечно. Вещи давали ему чувство безопасности и контроля над миром. А почему я так долго всё это разбираю? Потому что этого было очень много, а ещё мне подсознательно казалось, что выкинуть папин рубероид — это выкинуть память о нем.
Но спойлер: память живет не в хламе. Папа — это мой характер, мое упрямство и мой дурацкий юмор. А не склад металлолома на шести сотках.
Поэтому план на сегодня: поплакать, обнять себя, вывезти последнюю тележку рам и оставить себе на память один самый красивый ржавый болтик. Положу на рабочий стол рядом с дипломами как тотем заземления.
Мы со всем справимся, потихоньку. По одной баночке за раз.